Неточные совпадения
Их дочки Таню обнимают.
Младые грации Москвы
Сначала молча озирают
Татьяну с ног до головы;
Ее находят что-то странной,
Провинциальной и жеманной,
И что-то бледной и худой,
А впрочем, очень недурной;
Потом, покорствуя
природе,
Дружатся с ней, к себе ведут,
Целуют, нежно руки жмут,
Взбивают кудри ей по моде
И поверяют нараспев
Сердечны
тайны,
тайны дев.
Но, может быть, такого рода
Картины вас не привлекут:
Всё это низкая
природа;
Изящного не много тут.
Согретый вдохновенья богом,
Другой поэт роскошным слогом
Живописал нам первый снег
И все оттенки зимних нег;
Он вас пленит, я в том уверен,
Рисуя в пламенных стихах
Прогулки
тайные в санях;
Но я бороться не намерен
Ни с ним покамест, ни с тобой,
Певец финляндки молодой!
Что ж?
Тайну прелесть находила
И в самом ужасе она:
Так нас
природа сотворила,
К противуречию склонна.
Настали святки. То-то радость!
Гадает ветреная младость,
Которой ничего не жаль,
Перед которой жизни даль
Лежит светла, необозрима;
Гадает старость сквозь очки
У гробовой своей доски,
Всё потеряв невозвратимо;
И всё равно: надежда им
Лжет детским лепетом своим.
Поди ты сладь с человеком! не верит в Бога, а верит, что если почешется переносье, то непременно умрет; пропустит мимо создание поэта, ясное как день, все проникнутое согласием и высокою мудростью простоты, а бросится именно на то, где какой-нибудь удалец напутает, наплетет, изломает, выворотит
природу, и ему оно понравится, и он станет кричать: «Вот оно, вот настоящее знание
тайн сердца!» Всю жизнь не ставит в грош докторов, а кончится тем, что обратится наконец к бабе, которая лечит зашептываньями и заплевками, или, еще лучше, выдумает сам какой-нибудь декохт из невесть какой дряни, которая, бог знает почему, вообразится ему именно средством против его болезни.
В четверг ветер зaтих, и надвинулся густой серый туман, как бы скрывая
тайны совершавшихся в
природе перемен.
Изменяется вид и форма самой почвы, смягчается стужа, из земли извлекается теплота и растительность — словом, творится то же, что творится, по словам Гумбольдта, с материками и островами посредством
тайных сил
природы.
Вы любите вопрошать у самой
природы о ее
тайнах: вы смотрите на нее глазами и поэта, и ученого… в 110 солнце осталось уже над нашей головой и не пошло к югу.
Но
тайна человека в том, что он не только природное существо и не объясним из
природы.
Ибо сверху донизу, т. е. от небесных сущностей до низших тел этого мира, всякий порядок
природы постольку приближается к божественной ясности, проникает как понимание в сокрытое [Впрочем, по Эриугене, «и небесные силы необходимо несвободны от незнания, и им остаются неведомы
тайны божественной мудрости» (II, стр.28).].
«
Тайной» в обычном смысле не является
природа Божия, — говорит Гегель, выдавая в этих словах основную
тайну своего собственного (да и Шеллингова) философствования, — и менее всего в христианской религии: здесь Бог дал познать себя, показал, что Он есть; здесь Он раскрыт.
«Вне
природы Бог есть
тайна (ein Mysterium), понимай как Ничто, ибо вне
природы есть Ничто, т. е. Око Вечности, неисследимое Око, которое стоит или смотрится в Ничто, ибо это бездна (Ungrund), и то же самое Око есть воля, понимаемая как стремление (Sehnen) к откровению, чтобы найти Ничто» (De signatura rerum, Kap.
… С ужасом открывается мало-помалу
тайна, несчастная мать сперва старается убедиться, что ей только показалось, но вскоре сомнение невозможно; отчаянием и слезами сопровождает она всякое движение младенца, она хотела бы остановить
тайную работу жизни, вести ее назад, она ждет несчастья, как милосердия, как прощения, а неотвратимая
природа идет своим путем, — она здорова, молода!
Тайна христианства есть
тайна Богочеловечности,
тайна встречи двух
природ, соединяющихся, но не смешивающихся.
Прелесть, обаяние толстовского художественного творчества связаны с тем, что он изображает двойную жизнь: с одной стороны, жизнь его героев в обществе с его условностями, в цивилизации, с ее обязательной ложью, с другой стороны, то, что думают его герои, когда они не стоят перед обществом, когда они поставлены перед
тайной бытия, перед Богом и
природой.
Если этого общения не существует, если между ребенком и
природой нет никакой непосредственной и живой связи, которая помогла бы первому заинтересоваться великою
тайною вселенской жизни, то и самые яркие и разнообразные картины не разбудят его равнодушия.
Вот кончен он; встают рядами,
Смешались шумными толпами,
И все глядят на молодых:
Невеста очи опустила,
Как будто сердцем приуныла,
И светел радостный жених.
Но тень объемлет всю
природу,
Уж близко к полночи глухой;
Бояре, задремав от меду,
С поклоном убрались домой.
Жених в восторге, в упоенье:
Ласкает он в воображенье
Стыдливой девы красоту;
Но с
тайным, грустным умиленьем
Великий князь благословеньем
Дарует юную чету.
Настал давно желанный миг,
И
тайну страшную
природыЯ светлой мыслию постиг...
Первоначально Бог открывается человеку в
природе, в творческих силах бытия, полных страшной
тайны.
В христианстве же скрыты силы для нового одухотворения
природы, для возрождения Пана, для раскрытия
тайн Божьего творения, живого, а не мертвого.
Для еретического, отщепенского, рационалистического сознания непостижима
тайна Троичности,
тайна единосущности и равнодостойности Отца и Сына,
тайна боговоплощения и соединения
природы человеческой и божеской.
Это сознание, всегда покорное разуму малому и несогласное совершить мистический акт самоотречения, которым стяжается разум большой, утверждает одну сторону истины и упускает другую ее сторону, оставляет раздельным то, в соединении чего вся
тайна Христова, не постигает претворения одной
природы в другую.
Преосуществление есть победа над порядком
природы, и
тайна его не может быть рационально постигнута.
Еретический рационализм признает Христа или только Богом, или только человеком, но не постигает
тайны Богочеловека,
тайны совершенного соединения
природы божеской с
природой человеческой; он признает в Христе одну лишь волю и не постигает совершенного соединения в Христе двух воль, претворения воли человеческой в волю Бога; он готов признать Троичность Божества, но так, чтобы не нарушить закона тождества и противоречия, так, что «один» и «три» в разное время о разном говорят.
Это откровение
тайн враждебной
природы дает возможность победы над
природой.
И прежде всего раскроется
тайна нового брака, мистического соединения, которого нет в порядке
природы, не соединяющей две плоти в одну, а рождающей плоть третью.
Впоследствии и эта минута часто вставала в моей душе, особенно в часы усталости, как первообраз глубокого, но живого покоя…
Природа ласково манила ребенка в начале его жизни своей нескончаемой, непонятной
тайной, как будто обещая где-то в бесконечности глубину познания и блаженство разгадки…
Они стали бы замечать и открыли бы в
природе такие явления и
тайны, каких и не предполагали прежде, ибо смотрели бы на
природу новыми глазами, взглядом любовника на возлюбленную.
«Кажется, я и без
тайны в руках могу крепко держать в них этих царей
природы, как высокопарно называют себя мужчины.
То же, что я называю «ужасом», — бескорыстно, не утилитарно, не эвдемонистично, не означает озабоченности и страха перед будущими страданиями, а чистое переживание бездны, отделяющей наш греховный обыденный мир и нашу низшую
природу от высшего, горнего, божественного мира, от бесконечной
тайны бытия.
Тайны победы над смертью не знает
природа, она может прийти лишь из сверхприродного мира.
Вся
тайна тут в том, что Бог не действует в детерминированном ряду объективированной
природы, Он действует лишь в свободе, лишь через свободу человека.
Это связано с
тайной личности, с глубоким различием женской и мужской
природы, с несоответствием между начальным восхищением любви и её реализацией в обыденной жизни, с её таинственной связью со смертью.
И это было правда.
Тайна этой поэзии состояла в удивительной связи между давно умершим прошлым и вечно живущей, и вечно говорящею человеческому сердцу
природой, свидетельницей этого прошлого. А он, грубый мужик в смазных сапогах и с мозолистыми руками, носил в себе эту гармонию, это живое чувство
природы.
Спохватившись, она задала себе вопрос, в чем же их привлекательность, их чарующая
тайна, и понемногу эти синие вечера, неопределенные вечерние тени и удивительная гармония песни с
природой разрешили ей этот вопрос.
Религиозная антропология отцов и учителей Церкви ограниченна, она не вмещает творческой
тайны человеческой
природы.
Религиозное сознание было заполнено
тайной искупления человеческой
природы, но
тайна самой искупаемой человеческой
природы была закрыта.
Человек антихристова духа отобщается от
тайны искупления, которая восстанавливает и подымает падшую человеческую
природу.
В Духе раскрывается
тайна творчества, в Духе осознается
природа человека, без письмен, без наставлений и указаний свыше.
Господствующая теперь «социальность» сознания закрывает творческую
тайну общения, ибо отрицает, не хочет знать космическую
природу человека и общества, отрывается от органических корней общения.
Философия сознает свою духовно-революционную
природу, сознает себя познавательным мятежом духа против плена необходимости и рабства, закрывающего
тайну и смысл бытия.
Сексуальный акт вводит в круговорот безличной
природы, становится между лицом любящего и любимого и закрывает
тайну лица.
Лишь богоусыновление человека, совершенное Христом, восстановление Христом человеческой
природы, поврежденной грехом и отпадением, раскрывает
тайну о человеке и его первородстве,
тайну лика человеческого.
Как существо падшее, порабощенное последствиям греха и попавшее во власть необходимости, человек должен пройти через
тайну искупления, должен в мистерии искупления восстановить свою богоподобную
природу, вернуть себе утерянную свободу.
Творческая
тайна человеческой
природы обращена к Христу Грядущему, к силе и славе Абсолютного Человека.
Ибо ложна та антропология, которая убивает человека, которая не отвечает бесконечной
природе человека, не знает
тайны человеческой
природы — ключа к
тайне бытия.
В
тайне творчества открывается бесконечная
природа самого человека и осуществляется его высшее назначение.
Гуманизму неведома
тайна человеческой
природы, и антропология гуманизма в корне своем ложная антропология.
Но по глубочайшим причинам, скрытым в
тайне времен и сроков, христианство не раскрыло полностью того, что должно дерзнуть назвать христологией человека, т. е.
тайны о божественной
природе человека, догмата о человеке, подобного догмату о Христе.
Если б эти люди умели рассуждать, если б они были в состоянии проникать в
тайны человеческой
природы, то они поняли бы, что одну из неизбежных принадлежностей этой
природы составляет развитие и повышение уровня нравственных и материальных потребностей.
Стоя почти исключительно на почве психологической, они думали, что человек сам собой, независимо от внешней
природы и ее
тайн, при помощи одной доброй воли, может создать свое конечное благополучие.